Павел Михайлович Третьяков

Опубликовано 17.08.2014 в Статьи | Нет комментариев

1

Немало в истории  выдающихся, светлых личностей, проживающих жизнь с великой и при этом благой целью, целью, которая стоит выше материальных интересов, выше создания крепкой семьи, выше  достойного положения в обществе. Имея, в своей жизни такую цель все остальное приходит  как само собой разумеющееся.Одной из таких личностей можно по праву назвать Павла Михайловича Третьякова- предприниматель, меценат, собиратель произведений русского изобразительного искусства, основатель Третьяковской галереи.   Мне стало интересно, каким был этот человек. В своей книге А.П. Боткина «Павел Михайлович Третьяков в жизни и искусстве» приоткрывает  завесу к тому каким был ее отец – П.М.Третьяков.

 

О быте

Осеннее драповое пальто было всегда одного и того же фасона. Казалось, что он всю жизнь проходил в одном и том же пальто, в одной и той же фетровой шляпе.  Летом ходил он в панаме всегда одного фасона. Он был неотделим от своей одежды. Шил на него известный тогда в Москве портной Циммерман. И всякий раз говорил:

-Теперь новая мода, ваш костюм сильно устарел.

-Вы шейте не по моде, а по моему вкусу, — просил Третьяков.

Не терпел он изысканных блюд. Бывало, каждый член семьи заказывал повару на завтра что- нибудь очень вкусное. А Павел Михайлович всегда одно: «А мне щи и кашу». Водки и вина не пил совсем, только уже незадолго до смерти по предписанию докторов выпивал одну – две рюмки «захарьинского» портвейна. (Был такой знаменитый доктор в Москве Захарьин, великий талант, но и великий пьяница – пациентам непременно прописывал пить портвейн.)

В доме у него была своя  особая комната, но темная, даже без окон. Он очень сердился, когда в эту комнату ходили без спросу. Даже мать пускал неохотно. Белье на постели сменял сам.

 

О художниках

Павел Михайлович старался воспитать всех сотрудников галереи так, что »картина – это самый священный предмет, а художники – самые достойные люди«.

» Берегите произведения художников, как бережете свои глаза. Всегда слушайте, что говорят художники о картинах,»- учил он нас,-слушайте, запоминайте и говорите мне. И вообще, слушайте, что говорят люди. Мне важно знать мнение всех…

 

Об отношении к деньгам

Павел Михайлович никогда не был скуп. Не любя роскоши, лишних трат, он все же иногда предпочитал переплатить, но купить у русского или знакомого торговца.

«Как только попадут в Париж, то непременно делаются покупки, которые меня постоянно раздражают. Говорят, что лучше и дешевле, а я говорю, платите за худшую вещь дороже да дома… зачем человека раздражать, да еще отца. Ведь я не скуп, где нахожу нужным, а где нужно уж это мое дело; я одобряю расходы, какие ты сделала по случаю праздника школы… Я трачу на картины тут цель серьезная, может она исполняется недостаточно умело, это другое дело, да к тому же деньги идут трудящимся художникам, которых жизнь не особенно балует, но когда тратится ненужным образом хотя бы рубль — мне это досадно и это раздражает меня…»

«Каждая профессия должна давать средства к жизни и по этим средствам приходится и жить.»

«Довольно ли 10 тыс. выдавать на прожитие? По моему мнению, кто не умеет жить на десять тысяч, тот никогда не сумеет жить ни на какие суммы; по-моему проживать более, никому не позволительно. Десять тысяч, это министерское жалование. Это жалование банковских директоров. Можно проживать и более, можно делать добрые дела, но для того нужно заработать самому, обеспечить семью и затем уже проживать сколько кому угодно» ( ответ Третьякова на просьбу увеличить сумму содержания семьи одной из своих дочерей)

 

О наследстве

«Прожить же наследство можно всякое, как бы оно велико ни было; самый недавний пример А.Н. Кошелев, оставивший сыну несколько миллионов, от которых в какие-нибудь три-четыре года не осталось ничего..»

«Обеспечение должно быть такое, какое не дозволяло бы человеку жить без труда.»

«Для родителей обязательно дать детям воспитание и образование, и вовсе не обязательно обеспечение. Если бы я не имел денег, или потерял бы то, что имел, вы любили бы меня более; я вижу, как дочери любят, ухаживают за Н.М. Борисовским, потерявшим состояние, как любят Лосева, никогда не умевшего ничего нажить, и я не хочу верить, чтобы вы были хуже тех дочерей»

 

О деле

«Каждая профессия почтенна, если ведется честно: честный сапожник, трудолюбивый и искусный в своем деле, лучше нечестного или же не талантливого ученого.»

 

О долге

Однажды  П.М. Третьякова раздосадовало письмо Репина, в котором тот справлялся, не передумал ли Третьяков брать уже условленную картину. В ответ Третьяков высказал ему одно из своих жизненных правил: «Странное дело, во всю мою жизнь не было ни одного случая, чтобы я чтобы я какое-нибудь конченное мною дело только на словах, не на бумаге, считал бы не конченным: слово мое было всегда крепче документа. И это продолжается 35 лет, а Вы могли подумать: не раздумал ли я.»

«Моя идея была с самых юных лет наживать для того, чтобы нажитое от общества вернулось бы также обществу (народу) в каких-либо полезных учреждениях; мысль эта не покидала меня никогда во всю жизнь.»

 

О благотворительности

На разные благотворительные дела Третьяковы давали значительные суммы: они построили на Донской улице приют для 200 глухонемых детей. Приют долго считался образцовым, потому что там были сделаны мастерские: переплетная, сапожная, картонажная, типография,-дети обучались разным ремеслам. Умирая, Третьяков завещал на приют крупную сумму.

Москвичи часто жаловались, что с Театральной площади и Петровки нет прямого проезда на Никольскую улицу к торговым рядам и в Зарядье,- приходится идти или через Красную площадь, или через Лубянскую. Мешала стена Китай-города. Братья Третьяковы купили участок земли с обеих сторон стены и с разрешения думы проломали стену- устроили прямой проезд рядом с нынешней гостиницей «Метрополь». Это проезд, названный Третьяковским, и сейчас существует.

Павел Михайлович и Вера Николаевна были попечителями в разных школах, давали средства для бедных учеников. Сам Павел Михайлович был членом совета Училища живописи, ваяния и зодчества и жертвовал крупные суммы на нужды училища и учеников.

 

О П.М. Третьякове

Александра Павловна Боткина — дочь Павла Михайловича пишет в своей книге:  мне привелось проводить Виктора Михайловича (Васнецова) в его последнем пути. Стоя у свежей могилы, я слушала с душевным волнением слова М.В. Нестерова. Прощаясь со своим старшим товарищем и другом, он помянул добрым словом и Павла Михайловича: «С полной ответственностью заявляю, что в России не было бы ни Сурикова, ни Васнецова, если бы не было Павла Михайловича Третьякова.»

«Чего не делают большие общественные учреждения,- то поднял на  плечи частный человек и выполняет со страстью, с жаром, с увлечением и – что всего удивительнее – с толком. Никто столько не хлопотал и не заботился о судьбах русских художников, как г. Третьяков»  В.В. Стасов

В черновиках Павла Михайловича упоминаются цифры пожертвований, отдельные фамилии, иные совсем  неизвестные, но из года в года встречающиеся. Но львиная доля принадлежала училищу глухонемых. А.А. Щербатов, близко стоявший к этому делу, написал после смерти Павла Михайловича: «Необычайная скромность составляла всегда и во всем особенно симпатичную черту характера Павла Михайловича. Мало он говорил о своих трудах на пользу глухонемых, а о своих пожертвованиях и вовсе не говорил. Ежегодные дефициты, иногда очень значительные, по содержанию училища покрывались лицом для публики «неизвестным», а лицам, близко стоявшим к делу, нетрудно было догадаться, кто этот «неизвестный… Я воздерживаюсь от оценки внутренних столь высоких и честных побуждений, которые руководили П. М — чем, думаю, что, написав эти строки, я не виноват против памяти П. М-ча, нарушая молчание, которое он соблюдал во всю свою жизнь о добре им творимом.»

В 1898 году о благотворительности П.М. Третьякова  писал Рихау, ведший в течение долгих лет иностранную корреспонденцию в конторе: «Он обладал редким даром угадывать в начинающих художниках будущих великих мастеров, он поддерживал субсидиями, как для дальнейшего усовершенствования, так и во время болезни и случайных житейских невзгод. Немало тысяч франков и лир приходилось мне отправлять таким лицам за границу от его имени…».

В 1898 в газете «Новости», в разделе «Из Москвы», мы читаем: «Был ли такой случай, чтобы Третьяков не помог из личных средств нуждающемуся художнику? Случалось ли, чтобы, руководствуясь личными соображениями, он отказался выручить талантливого человека или, воспользовавшись тяжелой его минутой, взял с него обязательство уступить подешевле картину? Ничего подобного никогда не было. Бумажник Третьякова был всегда открыт для нуждающейся художественной братии и это подтвердят решительно все, кто когда-нибудь имел случай обращаться к нему за помощью. Но когда он приобретал картину, он уже являлся не благотворителем, а обыкновенным покупателем, давая за полотно ту цену, какая казалась ему настоящей рыночной ценой. Покупая то или другое художественное произведение, он был собирателем лучшей художественной галереи, которую давно готовил в дар русскому интеллигентному обществу, а ставя вопрос шире, и всему русскому народу.. Та же статья говорит далее: «И как венец всех этих качеств типичнейшего из наших меценатов, мне хочется поставить — скромность… Без шума, без вылезания в первые ряды, без самовоскурения, скромно и тихо совершал этот человек свое хождение по мастерским и студиям, молчаливо выслушивал все, что ему говорили художники, молчаливо перерабатывал в себе великое множество художественных впечатлений, молчаливо вынашивал твердое решение и вершил свою задачу, ни разу, ни на один шаг не сбившись на сторону. Он шел, спокойный и равнодушный, веря в русское искусство и в намеченную себе цель, точно руководимый путеводной звездой, и продолжал идти раз избранной дорогой до конца своей жизни.»

«Как тихо, бесшумно, без всякой рекламы, без назойливых репортерских сообщений, созидалась Третьяковская галерея, пока не выросла до степени художественного события, государственной заслуги… Материальная поддержка шла рядом с поддержкой нравственной. И как все это делалось тихо, скромно, почти стыдливо…».Так писал 5 декабря 1898 года С. Васильев  в «Московском дневнике».